Одиссея Михаила Крошицкого

Путь через огонь и воду. Одиссея Михаила Крошицкого

Есть подвиги, которые свершаются в одночасье — в атаке, в горящем доме, под пулями. И есть подвиги, растянутые на годы, где врагом становятся не только люди, но и само время, сырость, голод и бесконечная дорога. Именно такой путь — длиной в три года войны и тысячи километров — проделал искусствовед и директор Севастопольской картинной галереи Михаил Павлович Крошицкий.

Когда говорят о спасении культурных ценностей в войну, часто вспоминают Эрмитаж или Дрезденскую галерею. Но история Крошицкого стоит особняком. Потому что он не просто спрятал картины в подвал и уехал в эвакуацию сам. Он повёз их на себе, через бомбёжки, шторма и тысячи километров, оставшись с ними один на один, когда, казалось, весь мир рушится.

Осень 1941 года. Севастополь в кольце. Город методично перемалывают немецкой артиллерией и авиацией. В этой обстановке Михаил Крошицкий — человек штатский, в очках, скорее кабинетный учёный, чем боец, — принимает решение, которое тогда казалось почти безумным. Он забирает лучшие полотна из экспозиции. Не музейную «обязаловку», а живую душу коллекции: Айвазовского, Левитана, Шишкина, Куинджи, Крамского. Всего около 1200 произведений.

Их нельзя просто закопать в землю. Севастопольский климат, близость моря и влажные известняковые подвалы убили бы холсты за несколько месяцев. Единственный шанс — вывоз морем.

Последний транспорт, который смог взять на борт бесценный груз, уходил в декабре 1941 года. Это была старая посудина, на которой Крошицкий с ящиками занял почти всю палубу и трюм. Отплывали под аккомпанемент разрывов. Корабль попал в жесточайший шторм, который длился несколько суток. Морская вода заливала ящики с картинами. Воспоминания очевидцев рисуют одну и ту же картину: высокий, худой директор, привязав себя к леерам, чтобы не смыло волной, голыми руками, в ледяном ветре, сбивал с ящиков соль и ледяную корку, пытаясь укрыть холсты брезентом.

Шторм картины выдержали. Выдержал и сам Михаил Павлович.

Дальше был долгий кружной путь: Батуми, потом Красноводск, потом Средняя Азия. Эвакуация — слово, за которым в те годы скрывались «теплушки» для скота, тиф и полная неопределённость. Крошицкий добился для груза места в товарном составе, но на одной из станций случилось непоправимое: эшелон с эвакуированными тронулся, а вагон с картинами по чьей-то бюрократической оплошности отцепили и оставили в голой степи.

Крошицкий, обнаружив пропажу на следующей станции, не стал писать жалобы в несуществующие инстанции. Он сошёл с поезда и пешком пошёл назад вдоль путей. Десятки километров по казахстанской зимней степи. Он нашёл этот одинокий, заметённый снегом вагон, стоящий в тупике. Он охранял его один, ожидая попутного паровоза, чтобы «подцепиться» к любому составу, идущему на восток.

Сначала коллекцию разместили в Самарканде, где музейные фонды оказались в сыром, нетопленом здании медресе. Это была медленная смерть для живописи: колебания температуры, отсутствие вентиляции, плесень. Михаил Павлович превратился в чернорабочего, сторожа и реставратора в одном лице. Он выбивал дрова, чтобы протапливать помещение хотя бы раз в неделю. Он своими руками перекладывал холсты папиросной бумагой, часами стоял у открытых окон в погожие дни, давая «дышать» полотнам Айвазовского.

Позднее коллекцию перевезли в Томск, где она находилась до окончания войны. Сибирский город стал для севастопольских шедевров надёжным убежищем. Здесь картины пережили последние военные годы под присмотром музейных работников, вдали от фронта, сохранившись практически без потерь. Именно из Томска после освобождения Севастополя они отправились в обратный путь — домой.

Поразителен один факт: несмотря на голод и болезни, Крошицкий не продал и не обменял ни одного, даже самого незначительного наброска из коллекции. А ведь за банку тушёнки или хлеб в эвакуации можно было получить очень многое. Для него эти ящики были не имуществом, а его детьми, доверенными ему умирающим Севастополем.

В 1956 году картины вернулись домой. Домой — в разрушенный до основания город. Крошицкий снова стоял на палубе парохода, входящего в Севастопольскую бухту. Вокруг были руины, но коллекция была цела.

Он не погиб на фронте, он не бросался на амбразуру. Но он выиграл свою войну — войну за сохранение памяти. Сегодня в Севастопольском художественном музее, который носит его имя, висят те самые картины.

Вглядитесь в марины Айвазовского — на некоторых из них, возможно, остались микроскопические кристаллики соли той самой штормовой волны декабря 1941-го. И это не дефект. Это шрам. И высшая награда для человека по имени Михаил Крошицкий.